А ещё ему снился колодец, в котором он пытался всплыть на поверхность, но раненая нога никак не хотела слушаться. Он тянулся к свету, загребая ладонями ледяную толщу воды, но тело не двигалось с места — или ему так просто казалось. Он словно бежал на месте, а лёгкие уже разрывались от удушья: вода стремилась овладеть ими, вытесняя остатки воздуха.

Вспышка.

Он сел, прислонился спиной к каменной стене и попытался как можно детальнее представить себе город из сновидений.

Высокие дома, словно исполинские деревья, усеянные сотнями теплиц. Белёсые стены с овальными окнами. Неспешно стучащая колёсами о мостовую карета катится вдоль набережной к горбатому мосту. Люди одеты так, будто на улице тепло, хотя с неба падают снежинки и тут же тают на тёплых камнях. Кажется, лишь вода в реке поддаётся этому природному закону и позволяет холоду сковать себя льдом. Всё остальное словно не замечает длинной северной ночи и продолжает жить по своим особым правилам и законам.

«Зачем я здесь? А этот самый „я“ — кто он?» — прозвучал голос в голове и тут же стих.

Четыре стены. Узкое окно, у самой дальней кромки которого беспокойная птичка свила гнездо. Теперь оно опустело, и снег покрыл белёсой бахромой одинокое сизое перо, оставленное беспокойной матерью. Он не помнил, какими были эти крохотные создания… Запомнил только их щебет и голодный, требовательный писк.

Скоро его накормят. Те, кто ходит за дверью и приносит горячий хлеб. Они всегда там, внимательные к его мелким заботам. Меняют солому в тюфяке, а когда становится холодно, приносят угли в старом ведре. Угли не гаснут долгое время и согревают камеру, бросая кровавые блики на черные стены. Это ему нравилось более всего, тепло углей и снежинки, что влетают в узкое окно и тают на лице. Это был глоток чего-то давно забытого, но он был тягуч и сладок, как только может быть сладка сама жизнь.